Анаис (mlle_anais) wrote,
Анаис
mlle_anais

Categories:

Оправдание Барраса ;)

Уж и не помню я, с чего всё началось... Видимо, с того, что мне однажды достался упрёк странного свойства: "Не любишь ты Барраса :)!" Позвольте, да за что ж мне его любить-то? Но призадумалась. Ибо Баррас как раз был в тот момент записан мною в свидетели по одному революционному делу :) (Дело лежит и не двигается. Для него нужно свежая голова - там надо переводить и выписывать одну книжку из ихних заграниц.)
И вот влипла я в Барраса... На данный момент я чувствую, что это надо срочно бросить (то есть отложить временно, культурно выражаясь), потому что если я этого не сделаю, мне угрожает взрыв мозга ;) Сил нет на него, проклятого.
Однако, поскольку процесс пошёл, я предпочитаю это бросить прямо тут.
Это не раскоп, это так - вешка с пометкой "Копать тут". Сырой разрозненный материал. И отдельно прошу прощения за глумливый пересказ источника - это такой способ самозащиты. Не вполне честный, зато осознанный ;)
Так что в некотором смысле текст будут состоять из "а что это, я не знаю".
Так и начнём.
Что это, я не знаю, попалось на одном немецком сайте с подписью "Баррас" :)


В качестве отправной точки - ибо должна быть отправная точка - под катом статья про Барраса и всякие мои плохомыслительные довески :)


H. Monteagle
БАРРАС ДЕВЯТОГО ТЕРМИДОРА

В работах, посвящённых дням термидора II года, Барраса обычно причисляют к противникам Робеспьера, с самого начала кризиса. Бывший представителем в миссии на Юге вместе с Фрероном, отозванный в в Париж в вантозе и чувствуя себя в опасности, Баррас якобы примкнул к «заговору» с целью свержения Робеспьера, заговору, вдохновителем которого был Фуше, поддерживаемый Тальеном. Это мнение часто высказывалось в биографических статьях о Баррасе XIX века, в одной из них, например, говорится: «Баррас и Фрерон, чтобы избежать угрожавшего им расследования, включились в заговор, который разразился 9 термидора» (Biographie des grands hommes qui ont vécu sous l'Empire. Paris, s.d. [1825], статья «Barras»).
С этим положением, поддерживаемым прежде всего Луи Барту (Louis Barthou. Le Neuf Thermidor. Paris, 1926, pp. 26-28, 50), нельзя согласиться, ибо оно не подкреплено никаким серьёзным документом. Можно, конечно, вспомнить свидетельство из «Мемуаров» Барраса. Но эти мемуары, опубликованные в 1895 году Жоржем Дюрюи, были, как известно, составлены не самим Баррасом, а его секретарём и другом Русселеном де Сент-Альбеном. Бывший соратник Дантона, Русселен обошёлся с заметками, оставленными ему Баррасом, вольно, вплоть до искажения мысли автора в некоторых важных моментах, в том числе в том, что касалось отношений Барраса и Робеспьера. В этом можно убедиться, сравнив текст «Мемуаров» с различными собственноручныи заметками Барраса, некоторые из которых были опубликованы Дюрюи в приложении, а другие воспроизведены в каталогах выставленных на продажу документов и рукописей.
С другой стороны, часто повторяют, что Баррас был одним из тех «замаравшихся в крови и грабежах» представителей в миссиях, чьи злоупотребления побудили Робеспьера отозвать их в Париж. В действительности всё было сильно по-другому. Главная причина отзыва Барраса И Фрерона заключалась в трудностях, с которыми они столкнулись в Марселе, в их упорном желании переименовать город и, в целом, их враждебные отношения с патриотами и марсельским Народным обществом, которые могли рассчитывать на поддержку влиятельных лиц в Париже. Их не попрекали ни совершением недостойных деяний, ни тем, что они учинили слишком жестокие репрессии после взятия Тулона, но только их приказом от 17 нивоза, согласно которому «имя Марсель, которое носит ещё этот преступный город, будет заменено…; временно он будет Безымянным» (Port de la Montagne [Toulon], 6 janvier 1794 (A.N., AF II 90, 661, 42)).
Кроме того, Баррас отдал приказ об аресте Мейе, председателя марсельского революционного трибунала, и Жиро, общественного обвинителя, которых потом оправдал Парижский революционный трибунал, к большой радости Эбера. А в Комитете общественного спасения вовсе не Робеспьер, а Бийо-Варенн, более близкий к Папаше Дюшену, принял решение отозвать Барраса, сасм написал приказ и подписал его вместе с Колло д'Эрбуа (Minute de la lettre de rappel, du 4 pluviose – 23 janier 1794 (A. N., AF II 37, 296,4)).
Вернувшийся в Париж в начале марта 1794 года, Баррас относился к Комитету общественного спасения в целом подозрительно и враждебно. Однако, в чём бы ни убеждал Русселен, он не относил себя к числу врагов Робеспьера. Возможно, он даже поддержал бы его, если бы тот решил бороться со своими коллегами по Комитету.
В одной из своих заметок Баррас, сообщив о том, что Карно тщетно пытался его уговорить отправиться в Рейнскую армию, упоминает о краткой встрече (рассказ этот Русслен сильно исказил): «Робеспьер подошёл ко мне на следующий день и сказал между прочим: "Ты понимаешь, что необходимо оставаться в Конвенте; ему пора принять меры, чтобы освободиться от мятежников, составляющих большинство в комитетах". Мой ответ был кратким: "Так поднимись на трибуну и открой Конвенту глаза на то, что они присвоили себе власть и принимают каждый день кровавые меры против добрых граждан". Робеспьер ответил: "Возможно, опасно объявлять об этом во всеуслышание, но скоро наступит время, когда можно будут это сделать"» (Mémoires de Barras, t. I, p. 38; annexe VI (фрагмент рукописи Барраса)).


Чуть далее Баррас напоминает (а Русселен снова воспроизводит крайне неточно) о тех усилиях, которые предпринял тогда робеспьер в Комитете, чтобы смягчить суровые меры: «…Причиной ссоры [стало] предложение подписать проскрипционный список, которому Робеспьер справедливо воспротивился [речь шла об аресте 14 депутатов и граждан]; этот список был вынесен на обсуждение большинством, его передавали и каждый добавлял в него фамилии, и когда он дошёл до Робеспьера, в нём было 32 депутата. Робеспьер сказал: "Я вижу пять или шесть депутатов, недостойных своей должности; их легко бдет уговорить уйти; но я не дам ни своего голоса, ни своей подписи для готовящейся расправы". Двое друзей Робеспьера поддержали его мнение; возникшее общее раздражение перешло в личные выпады; Робеспьеру напомнили, что он голосовал против фракции Дантона. Трёх выступивших против сочли умеренными; Робеспьер встал и сдосадой сказал им: "Вы губите Республику, вы – верные иностранные агенты, боящиеся режима умеренности, который следует ввести» (Ibid., p. 339).
И можно ли действительно считать Барраса, отмечающего здесь, как и в нескольких других случаях, умеренность Робеспьера в Комитете, антиробеспьеристом? Это кажется нелогичным. В любом случае, необходимо отметить, что ни в одной из собственноручных заметок он не выставляет себя противником Робеспьера. Тогда как, учитывая ту роль, которую он сыграет в событиях, произошедших в ночь с 9 на 10 термидора, он мог бы попытаться приписать себе одно из первых мест в "заговоре", давая понять, что он разгадал "игру" тирана и начал тайное сопротивление ему, и это выглядело бы вполне правдоподобно. Однако он этого не делает.

***
Насколько основательны свидетельства, на которых покоится традиционная версия о Баррасе – противнике Робеспьера, повторяемая некоторыми современными биографами? (См., например: Jaqcues Vivent, Barras, le "roi" de la Republique. Paris, 1938, p. 91-92.)
На текст "Мемуаров" Барраса, как мы убедились, нельзя полагаться, не проверяя его. Что же до прочих свидетельств. то они относятся к посттермидорианской литературе, полной выдумок, сообщающей ложные подробности о поведении Барраса, весьма далёкие от реальности. Например, часто цитируют (См. совсем недавно: Furet et Richet в "La Revolution. Paris, 1966, t. I, p. 355) рассказ об обеде у мадам де Сен-Брис, во время которого Баррас поклялся "на бутылке шампанского", вместе с Тальеном и Фрероном, "покончить с врагом", то есть с Робеспьером. Но источник этого анекдота никогда не называют. А это – мемуары графа д'Аллонвиля, который писал в 1841 году: "Бийо-Варенн и Колло д'Эрбуа объединились с Тальеном, Баррасом и Фрероном, уже решившимися низвергнуть того, кого они все боялись… Мадам де Сен-Брис, подруга мадам де Фонтене, урождённой Кабаррюс… устроила в своём загородном доме в Нантере обед для троих главных заговорщиков, велела принести бутылку шампанского и велела им поклясться на этом священном предмете не медлить с уничтожением врага" (d'Allonville. Mémoires secrets de 1770 a 1830. Paris, 6 vol. (1838-1845), t. III, p. 313).
Анекдот этот представляется более чем сомнительным. Описанный обед должен был состояться 8 термидора, поскольку в рассказе утверждается, что все трое на следующий день отправились в Конвент, пряча на груди кинжалы. Поскольку никто из участников этого рассказа со своей стороны не упоминает об этом эпизоде, его можно считать чистой выдумкой, за исключением того, что у Тальена был кинжал, который, возможно, и послужил основой для этого рассказа.
Другие ложные подробности обнаруживаются в "Мемуарах" Ломбара де Лангра (Souvenirs ou recueil de faits particuliers et d'anecdotes secrets pour servir a l'histoire de la Revolution. Paris, 1819). В них можно увидеть, например, Барраса совещающимся с "главными заговорщиками": "С 1 по 9 термидора (назначенный день) каждое утро двенадцать главных участников заговора завтракали у него перед тем, как шли в Конвент… 9 термидора в 10 утра… когда все отправлялись на место, Баррас сказал им: Друзья, или сегодня утром мы победим, или сегодня вечером окажемся на эшафоте" (Souvenirs… p.134). Рассказ этот абсолютно неправдоподобен, кроме того, известно, что вскоре после выхода этих "Мемуаров" сам Баррас заявил, что это чистый вымысел (Le general Barras a ses concitoyens. Paris, 1820).
А значит, вероятно, что Баррас, которого, как и остальных членов Конвента, события 9 термидора застали врасплох, не знал поначалу, как себя вести. Ни разу не вмешался он в ход драматического заседания Конвента, завершившегося обвинительным декретом против Робеспьера, его брата Огюстена, Кутона, Сен-Жюста и Леба. И только на вечернем заседании, после ареста робеспьеристов и последующего освобождения их Коммуной Парижа, было произнесено его имя. Но и на этот раз он не сам произнёс его: его призвали, и он согласился, однако не без колебаний. Напоминая о нависшей над Конвентом угрозе со стороны Анрио и войск Коммуны, временно овладевших подступами к Собранию, он пишет в своих заметка: "В этом отчаянном положении Конвент вновь обрёл силы; я отказался от предложения комитетов принять командование войсками в Париже: "Вы призваны защищать Конвент и Республику, едьте сами!" – таков был мой ответ. Многие предлагали назначить меня командующим; поскольку настаивал весь Конвент, я согласился…" (Mémoires de Barras, t. I, приложение, p. 342-343).
Можно утверждать, что призыв, обращённый к Баррасу его коллегами, был вызван не той политической позицией, которую он занял, не каким-либо заявлением с его стороны, направленным против Робеспьера, а чисто практическими соображениями: Конвенту нужен был военный в своих рядах, которому можно было бы доверить командование верными частями национальной гвардии. бывший офицер, к тому же недавно вернувшийся из долгой миссии при армии, Баррас вполне для этого подходил. Именно так всё предстаёт в отчётах современников: "Была [предложена] мера; создание военной комиссии и избрание генерала из числа членов Конвента, чтобы руководить передвижениями войск. Комиссия была немедленно организована, и все проголосовали за назначение командующим Барраса…" (Journal des Hommes libres, p. 889-890).
Обстоятельства, при которых Баррас вступил в действие, также позволяют отбросить как ложное "идеалистическое" объяснение его выступления против Робеспьера, как это представляет мадам де Сталь. Сначала она пишет о том, что Колло и Бийо выступили против Робеспьера, чтобы спасти себя, а потом указывает на различие: "Иначе было... с Баррасом, возглавлявшим в тот день войска, как и многими другими членами Конвента... Свергая [Робеспьера] они хотели одним ударом покончить с Террором" (Considerations sur la Révolution française, t. I, p. 133).
Роль Барраса, бывшего до вечера 9 термидора на заднем плане, стала теперь важной: "спаситель" Конвента, воспользовавшись создавшейся политической пустотой, смог занять при новом режиме то место, которое пожелал.
Какова на самом деле была его роль в военных действиях? Некоторые, например Бодо, её вообще отвергают. "Парижские секции, поднявшиеся на защиту Робеспьера против Конвента, усмирил Леонар Бурдон, практически в одиночку. Когда Баррас был назначен командующим, делать было уже почти нечего; он был неким подобием командующего, цель его была скорее изображать, что он командует, нежели сражаться, потому что сражаться было уже не с кем…" (Marc-Antoine Baudot. Notes historiques sue la Convention nationale. Paris, 1893, p. 236).
На самом деле это утверждение Бодо, который, к тому же, сам себе противоречит, написав несколькими страницами ниже "Баррас был одним из тех, кто больше всего сделал 9 термидора" (Ibid., p.246), нельзя считать верным. Речь идёт не о том, чтобы отрицать важность действий Леонара Бурдона. Разумеется, именно бывший эбертист со своими друзьями из секции Гравильер и несколькими жандармами, в числе которых был Шарль-Андре Мерда, проник в ратушу, в зал, где совещались Робеспьер и его сторонники. Но в тот момент, когда Баррас был назначен командующим, всё было ещё впереди. К тому же лишь после его назначения Конвент по его просьбе дал ему в помощь ещё двенадцать представителей, и среди них – Леонара Бурдона, вместе с Фрероном, Ровером, Лежандром и другими.
Ни с той, ни с другой стороны не существовало никакого плана действий. Баррас выражает удивление странной бездеятельности, которую он приписывает членам Комитетов. И правда, придя в Комитет общественного спасения, он, по его собственным словам, обнаружил "Бийо и ещё двух депутатов лежащими на расстеленных на полу матрасах". Он утверждает, что они "положились на обещание Анрио не втягивать их в происходящее и примирить с Робеспьером" (Mémoires de Barras, t. I, p. 346; приложение VII (рукописные заметки Барраса)). это личное, тенденциозное объяснение мнимого бездействия Комитетов, несомненно, отражающее уже упоминавшееся противостояние Барраса и Бийо-Варенна.
Сам же Баррас вел себя осторожно. Он хотел избежать сражения и не стрелять по ратуше из пушек. Он полагал, и не без оснований, что декрет, объявляющий Робеспьера и его друзей вне закона, побудит сомневающихся и не очень горячих сторонников незаметно уйти, оставив Коммуну практически без защиты. Когда Комитет общественного спасения, "к членам которого вернулась самоуверенность", начал убеждать его пойти в атаку, он, по его собственным словам, ограничивался ответом, "что я жду результатов принятых законов и действий достойных граждан, которым я поручил объяснить патриотам, что их ввели в заблуждение и убедить их уйти" (Ibid., p. 346-347).
В общем, он не получил славы как захвативший ратушу, но он действовал с не меньшей эффективностью. Именно он подписывает вместе с Дельмасом приказ охранять раненого Кутона, привезённого в 5 утра 10 термидора в богадельню Гуманности (Hotel-Dieu) (A.N., AF II 47, 363, 51. Этот документ противоречит тексту "Мемуаров", где Русселен утверждает, что Баррас отказался отправить Кутона в больницу (I, p. 197). Именно вокруг него собираются все желающие выказать свою преданность Конвенту. Например, секция Попинкур пишет "гражданину командующему Баррасу всей парижской армии" следущее короткое письмо: "Прошу тебя сообщать мне, что я должен делать с приказом гнусной Коммуны перекрыть и закрыть заставы. Я буду точно следовать приказам Конвента и твоим по этому поводу" (10 термидора; подписано: Робийяр, капитан 10 легиона (Ibid., 366, 31).
Барраса не было в ратуше в тот момент, когда туда вторглись войска Конвента. Свидетельство, которое он оставил нам об этом драматическом эпизоде – не из первых рук. Однако интересно отметить, что рукописные заметки Барраса, опубликованные Жоржем Дюрюи, слегка отличаются от официальной версии "Мемуаров", отредактированных Русселеном. Последний, как и большинство термидорианцев, утверждает, что Робеспьер пытался покончить с собой: "Робеспьер, из одного из двух пистолетов, бывших у Леба, раздробил себе челюсть" (Mémoires de Barras, t. I, p. 195).
В рукописных заметках Барраса это обстоятельство, разумеется, предполагается, но открыто не утверждается: "Робеспьер, так же как и его товарищи, объявленные вне закона, взял один из пистолетов, бывших у Леба. пуля лишь раздробила ему челюсть. Леба застрелился из пистолета, который оставался у него" (Ibid., p. 343 (рукописная заметка Барраса)). И чуть дальше: "Когда я прибыл, войск на Гревской площади уже не было. Робеспьер лежал на столе, челюсть его была раздроблена выстрелом из пистолета, который дал ему Леба. Последний застрелился из оружия, которое у него оставалось" (Ibid., p. 347).
Таким образом Баррас даёт понять, но не говорит, что Робеспьер пытался покончить с собой. Известно, что жандарм Мерда со своей стороны всегда утверждал, что этот он стрелял (См. его Précis historique des événements qui se sont passés dans la soirée du 9 thermidor, опубликованные после его смерти, Paris 1825 (collection Barriere)). Нельзя ли, учитывая эти обстоятельства, предложить следующее предположение: из-за вмешательства жандарма (Мерда или кого-то другого) просто изменилось направление выстрела, произведённого Робеспьером, который пытался защищаться от нападающих, из пистолета, данного ему Леба? Преимущество этой гипотезы заключается в том, что она учитывает обе версии, исключая при этом вариант самоубийства, малоудовлетворительный с психологической точки зрения и отводя Мерда, который должен был арестовать объявленных вне закона, а не стрелять в них, роль более скромную и более правдоподобную.
Как бы то ни было, последний пример. как и некоторые другие, показывает, что официальный текст "Мемуаров" Барраса не всегда совпадает с собственноручными записками бывшего Директора. Повторим, что эти неточности, допущенные Русселеном, особенно заметны в тех местах, которые касаются отношений Барраса и Робеспьера в течение нескольких месяцев, предшествовавших 9 термидора.
Вот почему мы сочли полезным прояснить это, чтобы посмотреть на позицию, которую занимал Баррас к этому историческому моменту, с точки зрения отличной от общепринятой.
(Annales historiques de la Révolution française, Année 1977, Volume 229, Numéro 1, p. 377-384)


Мне вся эта история не сильно понравилась. И не потому даже, что в конце статьи автора явно понесло куда-то...
Тут оказался большой жирный вопрос, который надо бы покопать (я тихо надеюсь, что автор сей статьи именно этим и занимается :)).
И не мешало бы поглядеть на всю эту историю с отзывом Барраса и Фрерона, конечно (который так мельком проскочил, и ой как мне не нравится в таком виде...)
Но главной вопрос у нас - можем ли мы реально вытянуть какую-то информацию из мемуаров Барраса (и доверять ей)?
Итак, граждане, что мы знаем о мемуарах Барраса?
Около десяти лет, с 1819 до смерти в 1829 Баррас писал мемуары. Но так и не написал. Зато оставил завещание, согласно которому бумаги эти должны были быть передан его секретарю Русселену де Сен-Альбену, чтобы тот их скомпоновал, отредактировал и опубликовал в виде "Мемуаров".
Русселен взялся исполнить порученное, но так и не опубликовал "Мемуаров" Барраса. сначала потому, что чуть не дошло до суда с дворецким Барраса, который тоже хотел поредактировать :), потом потому что кое-какие пассажи могли задеть влиятельных современников...
Опубликовал мемуары Жорж Дюрюи, только в 1895 году. Он снабдил издание "Мемуаров" довольно подробным предисловием с историей их издания (точнее, неиздания ;)), опросил всех, кого мог, посмотрел в бумаги (дабы удостовериться в подлинности мемуаров)... И, разумеется, заметил расхождение в тексте сохранившихся собственноручных заметок Барраса и тексте, вышедшем из-под пера Русселена. И расхождения эти навели его на мысль, что заметки самого Барраса тоже необходимо опубликовать. Что он и сделал. Так что благодаря ему мы можем сравнить некоторые фрагменты.
Что до самих бумаг, оставшихся от Барраса, то они, кажется, были распроданы в 1920 году. Архивы что-то отхватили, конечно, но далеко не всё. от мемуаров есть две тетради с записями секретарей и собственноручными пометками Барраса (говорят, ужасный почерк - мелкий, неразборчивый... Говорят. Я не видела ;)).
Ну так и что же там, с этими расхождениями? В частности с теми, на которые указывает автор статьи?
Можно посмотреть. И занятная выходит картина.
Так, например, история с "проскрипционным списком" выглядит так: по Конвенту ходил список, в котором было пять или шесть фамилий, говорили, что их Робеспьер хотел арестовать "из прихоти", а Робеспьер, который знал, что его в этом обвиняют, заявлял, что он тут ни при чём. И чтобы там не утверждали защитники Робеспьера, что он якобы сопротивлялся этим мерам, якобы заставил разорвать список и говорил коллегам по комитету, что они хотят уничтожить Конвент, он это говорил на самом деле, чтобы уйти, и даже двери открыл, чтобы все снаружи слышали (дальше следует сцена с дракой в комитете, в процессе которой Колло д'Эрбуа едва не задушил Робеспьера).
Разница налицо ;) Справедливости ради - такое сильное расхождение связано отчасти с тем, что Русселен тут "препарирует" другую, не процитированную в статье заметку Барраса о том же заседании, там и драка есть (в процессе которой тот же Колло порывается выкинуть Робеспьера в окно... интересно, чем окно не понравилось Русселену?)... Правда, там написано, что список всё-таки был разорван в присутствии Робеспьера ;)
Ситуация такова, что текст заметок в процессе редактуры изменил смысл до прямо противоположного.
И со сценой разговора в кулуарах Конвента тоже не всё ладно... Но к ней мы сейчас подойдём с другого боку.
Потому что при таком смысловом искажении текста вопрос о реальных взаимоотношениях Барраса и Робеспьера, кажется, действительно становится вопросом... Насколько Баррас чувствовал себя "под угрозой"? У его коллеги Фрерона-то точно был повод "поучаствовать в заговоре", а вот Баррас...
И тут самое место для вот этого отрывка из Баррасовых мемуаров (за текст спасибо eleonored, и я надеюсь, что она не возражает, чтобы он тут профигурировал).
Собственноручной заметки Барраса к этому отрывку нет, есть только сам этот фрагмент в отредактированном Русселеном тексте. Казалось бы, тут дело ясное - после такого в прямом смысле наплевательского отношения Баррас должен был понять, что ему может быть очень плохо (ну или начать лелеять обиду и жаждать отыграться... кажется, как мы увидим, для редактора мемуаров это актуально ;)). И очень скоро.
Но (без "но" мы тут никуда). Фрагмент этот хронологически в мемуарах стоит до 11 жерминаля. А кулуарная беседа - как минимум месяцем позже. И в редактированном варианте так и сказано: это была их первая с той поры более-менее близкая встреча. И выглядит вся сцена иначе: увидел, мол, в коридоре Робеспьер Барраса, повернулся к нему, "словно раскаиваясь в той холодности", окликнул его по имени, сделав над собой нечеловеческое усилие, чтобы придать лицу благожелательный вид... и Баррас вроде как не понял, что Робеспьер имеет в виду, но надо было вступать "в битву, в которой предстояло победить или погибнуть", и сказал: "Так поднимись на трибуну и разоблачи заговорщиков!" - "Недалёк тот день, когда я нападу на них" - был ответ... Весь дьявол в мелочах ;) И никаких упоминаний о "прошлой холодности" и извиняющемся поведении в рукописи Барраса нет.
Так может... может, и никакого визита к Робеспьеру с Фрероном не было, может, Русселен всё это сам придумал??? Русселен, по его собственным словам, редактируя мемуары, приводил их в соответствие с "литературным вкусом времени". А это очень скверный признак, ибо во вкусе времени были апокрифические мемуары, полные анекдотических подробностей (в полном смысле анекдотические подробности в мемуарах Барраса есть, от цитат увольте ;)), да и редактор у нас сам писатель... К тому же в мемуарах, если поискать, найдётся пара боле-менее "параллельных" фрагментов: вот Дантон пришёл к Робеспьеру пока тот занимался своим "старомодным, а потому долгим" утренним туалетом (и тоже у них диалог вышел странный)... Есть ощущение, что стоит за этой сценой "приёма во время одевания" нечто культурно отмеченное, что не случайная это подробность. С другой стороны... ну уж больно подробность - много мелких деталей, да и вообще... Возможно, это вопрос сугубо личного восприятия, но вот эта подловленная психологическая деталь - тип реакции "вы-меня-так-раздражаете-что-я-вас-не-замечаю" - её сложно придумать "ниоткуда", её нужно увидеть хоть раз лично. И Баррас, встречавшийся с Робеспьером, вполне мог видеть.
Только... Русселен де Сент-Альбен, пожалуй, тоже мог. Ибо если в том, что угрожало Баррасу весной-летом 1794, надо бы ещё разобраться, в том, что самому Русселену ох как угрожало - нет никаких сомнений.
Он занятный тип, наш секретарь и редактор "Мемуаров".
Когда началась Революция, он был очень юн - весной 1789 года ему исполнилось 17 лет. Но и очень активен. Он был их тех, кто ринулся в революцию, он вступил в якобинский клуб, он подружился с Дантоном... И вот в двадцать один год он уже комиссар Конвента, сначала в Провене, а потом в Труа. (В обеих миссиях он огребёт на свою голову доносов в Париж. А по поводу второй - целый памфлет, от последствий которого долго потом будет защищаться, в один прекрасный день в конце 1830-х годов сын его напишет письмо Бюше и Ру, авторам "Парламентской истории Французской революции", приложив к нему письмо отца, написанное чуть ранее другим издателям, с объяснениями "как всё было на самом деле", и они опубликуют это послание. Впрочем, такого с кем не бывало.) А вот он 16 марта 1794 года, уже в Париже, нарвался в Якобинском клубе на личное замечание Робеспьера... А вот ещё бы выяснить, правда ли вот он прибежал накануне ареста предупредить Дантона и Демулена...
А 25 мая его выгнали из якобинского клуба, после того, как Кутон озвучил факт доноса на Русселена в Комитет общей безопасности по факту растраты средств в миссии... А потом он и вовсе оказался перед трибуналом. Трибунал Русселена оправдал, но некоторое время он провёл в Консьержери. И зуб точил, ибо в письме, которое отправил его сын Бюше и Ру, он утверждает, что в тюрьму сел "по специальному распоряжению Робеспьера", считавшего Русселена виновным в том, что он хотел спасти дантонистов. "Это правда, - пишет Русселен, - в этом я был более чем виновен, я хотел этого, пусть даже с риском для жизни, я и сейчас заявляю, я хотел спасти Дантона, Демулена и многих других патриотов... Я был арестован, заключён в Консьержери, откуда вышел только после 9 термидора, стараниями Лежандра, верного друга Дантона...". Про погибших Дантона и Демулена будут потом помянуто в мемуарах Барраса, и, видимо, ту фразу точно можно считать вышедшей из под пера Русселена. После смерти Барраса, как раз получив на руки его бумаги с распоряжением править их, он всё ещё живо переживает прошлое - "я и сейчас заявляю..." (у Русселена, который потом будет некоторое время секретарём Бернадотта, и на Наполеона вырос зуб, но тут они с Баррасом совпали ;)). Русселен сводит счёты. Прямо чернилами, по бумагам Барраса. Вам не кажется, что он в известном смысле нарушает волю покойного?

В общем... в общем поглядела я на эти мемуары Барраса и ужаснулась. Потому что чтобы что-то про них понять, на самом деле нужен не только исторический комментарий, тут нехило было бы проделать огромную чисто филологическую работу, и тогда, возможно, из текста повылезали бы хоть какие-то куски, которые можно было бы однозначно списать на Русселена Сент-Альбена. Из этого вполне выйдет небольшая диссертация. Или большая ;) Я пас :)))
Но за Баррасом я ещё приду. Может, и за Фрероном. А за Сент-Альбеном я приду с топором ;)
Ну и напоследок - выловила на ebay - автограф Русселена Сент-Альбена (ставим диагноз по почерку? :)))). Просто люблю рукописи...


На сегодня хватит. Они меня с ума сведут, ей-богу...
Tags: будни безумного переводчика, персонажи, революция
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 25 comments